charodeyy (charodeyy) wrote in peremogi,
charodeyy
charodeyy
peremogi

Тайна запрещения «Дней Турбиных» Булгакова. Как украинские коммунисты надавили на Сталина.

Как только знаменитая пьеса Булгакова появилась на сцене МХАТ, публика облила ее слезами, а критика – помоями. И хотя запретить пьесу требовали и Наркомпрос и ОГПУ, снять ее с репертуара смогли только ответственные украинские работники. Но ненадолго. Постановка пьесы Михаила Булгакова «Дни Турбиных» на сцене МХАТ взорвала московское общество. Только за первый сезон 1926-27 годов спектакль шел 107 раз и всегда с аншлагом. Когда давали «Турбиных», у дверей театра неизменно дежурили две кареты скорой помощи: зрители так переживали все происходящее на сцене, что многих увозили с гипертоническим кризом и сердечными обострениями. Оно и понятно. В сцене, когда подвыпившая компания в гостиной Турбиных начинает петь «Боже, царя храни», зал вставал и подхватывал. Звуки запрещенного гимна только что разрушенной страны буквально завораживали аудиторию, напоминая о совсем недавнем уютном и обжитом прошлом на фоне страшноватого и до сих пор не очень понятного настоящего. Как тут не подскочить давлению?



Постановка «Дней Турбиных» была официально разрешена только в МХАТ и поначалу только на один сезон. «Турбиных» пытались запретить в каждом новом сезоне, но театру чудесным образом удавалось отстоять пьесу. Настойчивость Станиславского вполне объяснима. С начала революции МХАТ пребывал в глубоком кризисе по причине отсутствия актуальных пьес современных авторов. Решить проблему актуальности за счет бессмертной классики удавалось только частично, а то, что предлагали современники, было, мягко скажем, слабо. Гений Булгакова-драматурга решал этот вопрос радикально.

«Дни Турбиных» мгновенно стали самым обсуждаемым событием культурной жизни столицы. Зрителя, уже привыкшего прислушиваться к весьма непрямым сигналам сверху, интересовал вопрос политический: если ведущий театр страны ставит спектакль о белых офицерах, значит ли это, что власть поворачивается в сторону снисхождения к бывшим? В интеллигентской среде ходило множество слухов, что именно под воздействием «Дней Турбиных» Сталин якобы вернул знаки отличия и офицерские нашивки в армии, что, как надеялись многие, станет сигналом для возвращения старых армейских традиций. Но все это были слухи. Разрешая пьесу к постановке, и Сталин, и Луначарский заняли довольно скользкую половинчатую позицию. С одной стороны, пьеса создает «впечатление благоприятное для большевиков» (Сталин), с другой — в «пьесе царит атмосфера собачьей свадьбы вокруг какой-нибудь рыжей жены приятеля» (Луначарский). Говоря по простому, это значило, что мы пьесу ставим, но при этом критикуем ее в хвост и в гриву.

Режиссер Илья Судаков и художественный руководитель спектакля Константин Станиславский поставили «Дни Турбиных» в строго академическом ключе со всеми реверансами в адрес чеховских традиций. То было торжество психологизма и той глубинной эмоциональности, к которой всегда апеллировала школа Станиславского. В это же время в Москве шли куда более смелые театральные эксперименты Всеволода Мейерхольда, которые старательно прививали зрителю вкус к политической агитке, решенной в авангардно-символическом стиле. «Психологи» и «социологи», чаще всего вульгарные, по сути и были главными действующими персонажами той комедии дель-арте, которая разыгрывалась на театральных подмостках Советской России в 20-х годах прошлого века. Они же действовали и на территории критики. Эти Пьеро и Коломбина русской сцены отличались вполне узнаваемыми признаками. «Психологи» обычно были беспартийными и старательно избегали политизации, ссылаясь на бессмертие общечеловеческих ценностей, а «социологи» работали исключительно со злобой дня, воспринимали свою деятельность как непрерывную борьбу с идейными противниками и старались бить врага исключительно политическим аргументом. Понятно, что в руках «психологов» театр оставался театром со своим языком и художественными задачами, а в руках «социологов» критика превращалась в откровенный донос. При этом «психологов» было раз-два и обчелся, зато «социологов», тяготевших к РАППу и ЛЕФу, было пруд пруди.

Специфика эпохи состояла в том, что критику вовсе не требовалось быть экспертом в своей области. Например, возглавлявший Российскую ассоциацию пролетарских поэтов Леопольд Леонидович Авербах имел всего пять классов образования. Но в глазах новой власти у него было много других достоинств. Во-первых, он был племянником первого главы Советского правительства Янкеля Свердлова, его сестра — супругой наркома НКВД Генриха Ягоды, а жена — дочерью старого большевика и создателя Государственного литературного музея — Владимира Бонч-Бруевича. Понятно, что его мнение о литературе часто отдавало политическим приговором. Впрочем, потом Авербаха как и Ягоду расстреляют.

Естественно, что психологическая драма Булгакова попала на вентилятор именно социологической критики. К 1930 году в коллекции Булгакова скопилось около 300 отзывов на «Дни Турбиных», и только 3 из них были положительные. «Циничная попытка идеализировать белогвардейщину», «Вишневый сад белого движения» — таков был общий критический глас по поводу пьесы. Идея реабилитации белой гвардии, которая виделась в сценах уютного быта Турбиных, приводила критику в состояние экстатической ярости. Бедные кремовые шторы! Они стали символом мещанства, буржуазности и победы частного над общественным. Поэт Александр Безыменский, ещё выходец из житомирского еврейского местечка, называл Булгакова «новобуржуазным отродьем».

Писатель Всеволод Вишневский (сам потомственный русский дворянин) пошел еще дальше: «Ну вот, посмотрели «Дни Турбиных» <…> Махонькие, из офицерских собраний, с запахом «выпивона и закусона» страстишки, любвишки, делишки. Мелодраматические узоры, немножко российских чувств, немножко музычки». Писателя обвиняли в совершенно несуразных вещах, например, в том, что в списке действующих лиц пьесы нет ни одного денщика. Булгаков рвал на себе волосы: горничная Анюта была удалена из текста пьесы по требованию МХАТ.

Забавно, что две ключевые фигуры, определявшие идеологию советского театра, а именно Сталин и Луначарский, дали пьесе возможность жить (глава Наркомпроса, правда, позже вылил на Булгакова не одно ведро грязи, но Сталин держался стойко и всегда отстаивал пьесу). Критика таким образом повела себя как та унтерофицерская жена, которая сама себя высекла. Особенно усердствовали РАППовцы под руководством Авербаха и ЛЕФовцы под руководством Маяковского. Вторая жена Михаила Афанасьевича Любовь Белозерская вспоминает речь Маяковского на диспуте по поводу пьесы, организованном после генеральной репетиции «Дней Турбиных» в МХАТ: «В чем не прав совершенно, на 100%, был бы Анатолий Васильевич Луначарский? Если бы думал, что эта самая «Белая гвардия» является случайностью в репертуаре Художественного театра. Я думаю, что это правильное логическое завершение: начали с тётей Маней и дядей Ваней и закончили «Белой гвардией». В отношении политики запрещения я считаю, что она абсолютно вредна. Запретить пьесу, которая есть, которая только концентрирует и выводит на свежую водицу определённые настроения, какие есть, — такую пьесу запрещать не приходится. А если там вывели двух комсомольцев, то давайте я вам поставлю срыв этой пьесы, — меня не выведут. Двести человек будут свистеть, а сорвём, и скандала, и милиции, и протоколов не побоимся. Товарищ, который говорил здесь: «Коммунистов выводят. Что это такое?» Это правильно, что нас выводят. Мы случайно дали возможность под руку буржуазии Булгакову пискнуть — и пискнул. А дальше мы не дадим». Впрочем, потом Маяковского самого травлей доведут до самоубийства. В том же письме литературоведу Лидии Яновской Белозерская простодушно недоумевает: «Много раз перечитываю речь Маяковского и всегда недоумеваю: почему запретить, снять пьесу плохо, а двести человек привести в театр и устроить небывалый скандал, это можно, это хорошо».

Скандала, впрочем, не произошло ни на одном из 987 представлений «Дней Турбиных». Кстати, на той генеральной репетиции Маяковский в зале не присутствовал. Архивы современников вообще не сохранили свидетельств о том, что поэт смотрел пьесу. Этот факт не мешал Маяковскому превратить Булгакова в козла отпущения. В стихотворении «Лицо классового врага» (1928), перечисляя признаки этого самого врага, пролетарский поэт не забывает упомянуть и любовь к Булгакову:

На ложу
в окно театральных касс
Тыкая ногтем лаковым,
он даёт социальный заказ
На «Дни Турбиных» —
Булгаковым.


Отношения полунищего автора «Дней» и советского богача Маяковского вообще вызывают некоторый трепет. Методично предававший всех и вся Маяковский цинично интересовался у коллег по писательскому цеху судьбой Булгакова: «этот белогвардеец все еще на свободе?» Маяковский в те годы свободно разъезжал по Европе, пользовался большой популярностью в кругах высокопоставленных чекистов и любовью если не красивейших, то по крайней мере влиятельнейших женщин СССР. Булгаков тогда же едва сводил концы с концами, за ним велась постоянная слежка, несколько раз его возили допрашивать на Лубянку. Диалог пролетарского поэта и белогвардейца Булгакова велся уж точно не на равных. Михаил Афанасьевич предпочитал отвечать Маяковскому трагическим и красноречивым молчанием. Потом Булгаков отомстит всем своим клеветникам, выведя их в романе «Мастер и Маргарита». Маяковскому достанется роль Иуды.

Кстати, не менее страстное обсуждение пьесы «Дни Турбиных» происходило и по другую сторону баррикад, то есть в среде белой эмиграции. Пьеса Булгакова пользовалась огромной популярностью за рубежом. Благодаря русским эмигрантским театрам, «Дни Турбиных» увидела вся Европа: Париж, Ницца, Гаага, Мадрид, Прага, Берлин, Варшава, Краков, Рига. Широкий отклик получили спектакли в Йеле (США) и в Лондоне. Если советская критика искала в пьесе оправдание большевизма, то эмиграция с восторгом оправдывала саму себя и белое движение в целом. Один из руководителей РОВСа (Русского общевоинскового союза, самой крупной военной организации эмиграции) генерал-майор фон Лампе писал: «На сцене выведены русские офицеры — горячие патриоты, выведены исторические типы русского офицерства, которые дали и бойцов за Киев, и мучеников Добровольческой армии, и героев русской эмиграции. Это те офицеры, которые и теперь не закончили службы своей Родине и которые сквозь тяготы работы в шахтах Болгарии и у станков во Франции, только и мыслят о матери — России…».

Недоволен был только один участник Гражданской войны, имевший прямое отношение к событиям пьесы, а именно гетман Скоропадский. В середине 20-х годов стареющий гетман жил в пригороде Берлина и яростно боролся за запрещение «этого безобразия», как он называл «Дни Турбиных».

Пьеса Булгакова продержалась на сцене МХАТ два сезона. В апреле 1929 года она была запрещена. Но только на время. Уже в 1932 году по личному распоряжению Сталина пьесу возвратили на сцену вплоть до 1941 года. Почему же спектакль все-таки запретили? Как ни странно, в этой истории прослеживается украинский след. 12 февраля 1929 года Сталин встречался с украинскими литераторами. Собеседниками вождя народов в тот день были начальник Главискусства Украины Петренко-Левченко, заведующий Агитпропом ЦК КП(б)У Хвыля, руководитель Всеукраинского союза пролетарских писателей, Союза писателей Украины Кулик и несколько украинских писателей. Именно эти люди, а не РАПП, не ЛЕФ и даже не ОГПУ вбили последний гвоздь в гроб «Турбиных».

С самого начала встречи разговор пошел о «Днях Турбиных». Украинцам пьеса решительно не нравилась. При этом Сталин выступал очень квалифицированным и разумным защитником пьесы, формулируя по ходу дела весьма важные основания для всего советского литературного процесса (далее цитируется стенограмма заседания): «Возьмите «Дни Турбиных», — говорил Сталин, — Общий осадок впечатления у зрителя остается какой,… когда зритель уходит из театра? Это впечатление несокрушимой силы большевиков. Даже такие люди, крепкие, стойкие, по-своему честные, в кавычках, должны признать в конце концов, что ничего с этими большевиками не поделаешь… «Дни Турбиных» — это величайшая демонстрация в пользу всесокрушающей силы большевизма. Извините, я не могу требовать от литератора, чтобы он обязательно был коммунистом и обязательно проводил партийную точку зрения. Для беллетристической литературы нужны другие мерки: нереволюционная и революционная, советская — несоветская, пролетарская — непролетарская. Но требовать, чтобы литература была коммунистической, нельзя».

Впрочем, главные претензии украинцев к Булгакову лежали не в области коммунистической идеологии, а в недостатке украинства: «Почему артисты говорят по-немецки чисто немецким языком, — возмущался один из участников встречи, — и считают вполне допустимым коверкать украинский язык, издеваясь над этим языком? Это просто антихудожественно».

Сталин, очевидно, преследовавший свои цели в этом разговоре, с этим согласился: «Действительно, имеется тенденция пренебрежительного отношения к украинскому языку».

Писатель Олекса Десняк тут же развил тему: «Когда я смотрел «Дни Турбиных», мне прежде всего бросилось то, что большевизм побеждает этих людей не потому, что он есть большевизм, а потому, что делает единую великую неделимую Россию. Это концепция, которая бросается всем в глаза, и такой победы большевизма лучше не надо».

Секретарь ЦК ВКП(б) Лазарь Каганович поддержал украинского коллегу: «Единая неделимая слишком выпирает».

«Мы хотим, чтобы наше проникновение в Москву имело бы своим результатом снятие этой пьесы», — предъявил Петренко-Левченко домашнюю заготовку делегации, солидарность с которой тут же подтвердили голоса с мест.

Вместо «Дней Турбиных» украинцы предложили поставить пьесу Владимира Киршона о бакинских комиссарах. Сталин попытался было еще раз защитить пьесу, но оказался в явном меньшинстве. Каганович предложил кончить разговор о «Днях Турбиных», однако украинцы жаждали крови. Кто-то из писателей посетовал, что на Украине в полной мере борются как с великодержавным шовинизмом, так и с местным, украинским шовинизмом, а вот в РСФСР с великодержавным шовинизмом борются недостаточно, «хотя фактов шовинизма в отношении Украины можно найти много». Сталину было важно сохранить поддержку украинской номенклатуры, обладавшей серьезным влиянием в партии. Требовалось успокоить ревнивых украинских писателей и убедить их, что он стоит за развитие украинской культуры и защитит Украину от проявлений великодержавного шовинизма. «Дни Турбиных» в этой игре стали заложниками советской национальной политики. Однако, уже в 1932 году Сталин укротит национальные элиты и «Дни Турбиных» вернутся на сцену.

Источник
Tags: ретроперемога, русская правда
Subscribe
promo peremogi март 16, 2017 23:21 19
Buy for 400 tokens
Сейчас, когда адекватно-умеренным украинцам припекло дупу, они начинают голосить, и у кого-то могут возникнуть сомнения на тему "Украинцы прозревают", "Украинцы задумались", и тому подобное. Считая подобные заблуждения вредными и опасными, привожу старый, но ничуть не…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 28 comments