charodeyy (charodeyy) wrote in peremogi,
charodeyy
charodeyy
peremogi

Categories:

Возвращение блудного профессора. Как московский поезд вёз в Киев «первого президента Украины».

С временной пломбой в зубе и проездным ордером в кармане в субботу 11 (24) марта Грушевский направился на вокзал. В его багаже, помимо личных вещей, в Киев ехали и старопечатные книги, приобретенные у московского букиниста. С одной из них под подушкой «борец за волю и счастье» уснул на верхней полке небольшого купе I класса, погружаясь в приятные мысли о возвращении в Киев, воссоединении с семьёй и новых перспективах украинского движения. По обыкновению рано проснувшись, историк вышел в туалет и, обнаружив ожидающую своей очереди женщину, направился в другой конец вагона, где было свободно. Едва он вернулся к себе, как из соседнего купе донеслись женские крики. Кричали по-румынски: «огонь! огонь!»... С такими трудностями в Киев ехал отец украинского национализма, будущий первый президент Украины, почётный академик АН УССР и лауреат сталинской премии Михаил Сергеевич Грушевский.



Михаил Грушевский родился на польских территориях, входивших в состав Российской империи. Его родной город Холм при Николае II стал центром отдельной губернии, выделенной из состава Царства Польского, поскольку большинство ее населения составляли не поляки-католики, а православные русины. Или, как считал сам Грушевский, — украинцы. Это мнение он окончательно сформировал под влиянием подлинного основателя украинской историографии, польского шляхтича Владимира Антоновича. Еще гимназистом (а детство его прошло на Северном Кавказе) он читал работы Антоновича, а затем, поступив в Киевский университет Святого Владимира, Грушевский обучался под его руководством.

Вскоре молодой историк-украинофил перебрался во Львов, где получил пост профессора в местном университете, сохраняя, впрочем, и русское подданство, и православное исповедание. Здесь во Львове Грушевский окончательно сформировался как украинский деятель, но скорее общественный, чем политический. Тогда же в 1890-х годах начали выходить первые тома гранд-нарратива Грушевского — «Истории Украины-Руси». После революции 1905 года Грушевский стал часто бывать в России, подолгу останавливаясь то в Киеве, то в Санкт-Петербурге, участвуя в организации украинских периодических изданий, обществ и политических объединений. Однако, начало I Мировой войны застало его на Галичине, и он выбирался в Россию кружным путём через нейтральные страны.

Власти усмотрели в украинском деятеле австрийского агента и сперва даже поместили под стражу, в знаменитую Лукьяновскую тюрьму Киева, а затем отправили в ссылку. Первоначально планировалось отправить Грушевского в сибирский Томск, но по ходатайству коллег — русских историков, он оказался в Поволжье. Сперва в Симбирске, на родине Ленина, а затем в Казани. В 1916 г. недруги Грушевского во Львовском университете наконец добились его увольнения из числа профессоров. Австрийское правительство перестало переводить профессору деньги. Это, с одной стороны, лишило его значительной части доходов, но с другой — позволило заступникам историка вновь ходатайствовать за него перед российскими властями и добиться возможности из провинциальной Казани перебраться в Москву.

Здесь он много работал. Посещал архивы и библиотеки, букинистические магазины, собирая материалы для очередных томов своей «Истории Украины-Руси». И сдал для набора в типографию 3-ю часть VIII тома, в которой рассматривались события эпохи Богдана Хмельницкого.

«Как голодный цыган на паску».

Такими словами Грушевский выразил свой энтузиазм по поводу открывшейся возможности участвовать в полнокровной общественной жизни. Его московский период деятельности наиболее подробно описан в «Споминах» («Воспоминаниях»), на которых и построено дальнейшее описание. В годы Мировой войны, как с сожалением констатировал Грушевский, «украинская жизнь» (т.е.
деятельность общественно-политических организаций соответствующей направленности) в Киеве, да и по всей Украине переживала глубочайший спад. Единственным плюсом для него было то, что украинские деятели в это время приобретали практический опыт и полезные связи в различных гуманитарных организациях, связанных с помощью фронту, беженцам, раненым и т.п. В этих обстоятельствах Грушевский понял, что изменить ситуацию могло бы создание в Москве (где собрались лучшие силы украинства) периодического издания, которое не позволило бы национальной идее захиреть окончательно. Журнал решено было назвать «Промiнь» (Луч) и сделать номинально еженедельным, но на первых порах выпускать в два раза реже сдвоенные номера.

Главной проблемой журнала была цензура. Но не столько потому, что там публиковалось что-то недозволенное, сколько по техническим причинам — в Москве не нашлось цензора, который знал бы украинский, и потому «Промiнь» вычитывал пророссийский польский чиновник, который уже надзирал за московскими польскими изданиями. Периодически он удалял из номера целые статьи, в которых не содержалось ничего даже потенциально крамольного. Судя по всему, цензор просто не мог понять их содержания.

В Москве украинская общественная деятельность кипела куда активнее чем в Киеве или любом другом из городов, на власть над которыми вскоре будет претендовать возглавляемая Грушевским Украинская Центральная рада. С 1911 года в Москве жил Симон Петлюра, который работал бухгалтером и издавал здесь русскоязычный журнал «Украинская жизнь». С началом Первой Мировой он окунулся в деятельность Союза земств и городов. Эта структура, созданная для оказания многообразной помощи тыла фронту, к 1917 году превратилась в главную внепарламентскую оппозиционную силу в стране. С Грушевским Петлюра в Москве разминулся, перебравшись с семьёй в том же 1916 году в Минск, поближе к штабу Западного фронта, в санитарной службе которого подвизался.

В годы Великой войны в Москву перебрался Владимир Винниченко, который также, как и Грушевский встретил её начало в Галиции, а затем вернулся в Россию. Но в отличие от мэтра, вероятно не считался властями опасной фигурой и полулегально жил по большей части в Москве по подложным документам, о чем было прекрасно известно полиции. В целях конспирации «поднадзорный» Грушевский и «нелегал» Винниченко большинство вопросов, связанных с изданием журнала, обсуждали по телефону. В квартире Грушевского своего аппарата не было, и он звонил Винниченко из дворницкой. Насколько такие меры были способны укрыть «украинскую жизнь» от глаз полиции читатель может сделать вывод сам.

Так все три вождя украинской национальной революции — Грушевский, Винниченко и Петлюра — встретили её за пределами Украины: в Москве и Минске.

Но сперва ни о какой революции Грушевский и не помышлял. Все его мысли традиционно были заняты научными изысканиями и украинской общественной деятельностью. Пользуясь тем, что в Москве жило немало ученых — выходцев с территорий, которые Грушевский считал украинскими, он решил создать здесь украинское научное общество, аналогичное львовскому НТШ — научному товариществу имени Шевченко. Он стал обходить одного за другим интеллектуалов: заведующего этнографическим отделом Румянцевского музея Николая Янчука, своего земляка с Холмщины, директора библиотеки МГУ волынянина Антона Калишевского, педагога полтавчанина Степана Сирополка, свояка Петлюры, социолога киевлянина Богдана Кистяковского и его брата — состоятельного юриста. Эффект от этих усилий был минимальный. Ни у кого, констатировал Грушевский, интереса к украинской жизни он не встретил. Лектор, который был приглашен для публичного выступления перед украинской молодежью плохо знал украинский язык, и уже на втором его выступлении аудитория была полупустой.

Работа над изданием украинского еженедельника впервые близко свела Грушевского с Владимиром Винниченко, ранее они были знакомы лишь мельком. Более тесное знакомство оставило неприятное впечатление о соратнике, хотя, по словам Грушевского, Винниченко и ранее был замечен в неконструктивном критиканстве и даже финансовой нечистоплотности.

«Каждый раз, в моих тогдашних попытках объединить, организовать и поднять украинскую московскую колонию, была очень неприятная такая его настороженность и отстраненность» — сетовал историк. Грушевский характеризует его личные качества как «мелочно-амбициозную, болезненную на этом пункте натуру, которая даже в мелочах не терпела, чтобы кто-то противоречил ему из его окружения».

Впрочем, как это часто бывает, в этом описании самого Грушевского не меньше, чем Винниченко. Вот как характеризует историка российский либеральный исследователь Александр Дмитриев: «О заметном честолюбии, амбициозности и нетерпимости даже к малейшей критике — об оборотной стороне огромной энергии, настойчивости и разнообразных, в том числе и организаторских талантов Грушевского — упоминают даже весьма уважавшие его современники».

Что касается сугубо политической жизни, то, пожалуй, наиболее серьезным её проявлением были разговоры о том, что неплохо бы выдвинуть Грушевского в депутаты от Киева на ближайших выборах в государственную Думу. Предполагалось, что за него будут не только украинцы, но и все либералы и даже, по словам Винниченко, социал-демократы. Впрочем, и этого альянса могло не хватить, а потому обсуждалось не лучше ли будет баллотироваться не от самого Киева, а от Киевской губернии. Пройдёт не так много времени, и станет ясно, что во власть можно прийти вообще без всяких выборов, а Государственная Дума Российской Империи уйдёт в небытие.

Одними лишь украинскими общественно-политическими контактами да встречами с либеральными профессорами Грушевский не ограничивался. Он некоторым образом был вовлечен и в общероссийскую повестку.

Вся оппозиционная публика России во время Войны разбилась на два лагеря.

«Пораженцы» (их Грушевский считал «щирыми демократами») считали, что только через поражение в войне Россия придет к чаемым демократическим реформам, ссылаясь при этом на опыт неудачи в Крымской войне и последовавших за ней «Великих реформ» Александра II. Аналогичный опыт созыва Государственной думы на фоне поражений от Японии и вспыхнувшей революции у этого лагеря уже был. В случае же победы России это только укрепит монархический режим, избавив его от необходимости что-либо менять.

«Пораженцам» противостояли «оборонцы», которые занимали патриотическую позицию, полагая, что защита Родины в конечном итоге принесёт и свободу.

Грушевский, естественно, принадлежал к «пораженцам». Однако в этом лагере, подчеркивал историк, «к украинству интереса не было никакого, мною интересовались более как человеком оппозиционного направления, а не как украинцем». Одним из лидеров этого оппозиционного течения был Максим Горький, который собирался открыть большую ежедневную газету с собственной типографией, опираясь на «капитал иностранного происхождения». Под предлогом того, что в газете планировался и «украинский раздел», пролетарский писатель встретился с Грушевским. Горький «изложил свою платформу: объединение действительно оппозиционных, то есть пораженческих течений, начиная от левых либералов и далее до социалистов». Впрочем, из проекта газеты так ничего и не вышло.

Последствия поражения России в войне и будущей революции пролетарского писателя совершенно не волновали. «Вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень, и их заменит новое племя — грамотных, разумных, бодрых людей. На мой взгляд, это будет не очень "русский народ“, но это будет — наконец — деловой народ, недоверчивый и равнодушный ко всему, что не имеет прямого отношения к его потребностям».

Другой знаковой встречей московского периода Грушевского, стало присутствие на собрании, организованном Керенским, который «хотел создать единый оппозиционный фронт, как и Горький, только без ясного пораженческого характера». Открывая собрание Керенский представил публике «видных борцов с царизмом» — Михаила Грушевского и революционерку Веру Фигнер. В своём выступлении Грушевский акцентировал внимание на том, что никакое объединение оппозиционных радикалов невозможно без четкого отношения к войне.

Так в библиотеках, редакциях и московских салонах тянулись последние месяцы жизни Грушевского в Москве и последние месяцы жизни старой России. Оборвались они для всех внезапно.

По словам самого Грушевского, смутные известия из Петербурга о революции дошли до московских украинцев 26 февраля (11 марта), когда они собрались почтить память Шевченко, в очередную годовщину его смерти (интересно что киевские власти на аналогичное собрание разрешения не дали). И хотя во всём дальнейшем описании он и пытается доказать, что максимально оперативно включился в бурно закипевшую общественную жизнь уже в новых условиях, сквозь многочисленные оговорки сквозит растерянность. Впрочем, вполне естественная в тех условиях. Во всей стране мало кто понимал происходящее и еще меньше было тех, кто знал, что действительно необходимо делать.

Слухи о волнениях в столице «не произвели особого впечатления». Затем «пошли сведения о формировании думского министерства», революционный комитет, «засевший» в московской городской думе, отстранил губернатора, и взял власть в городе на себя, восставшие разоружали полицию «временами и со стрельбой».

Всё это Грушевский описывает глазами рядового обывателя, наблюдающего со стороны за историческими катаклизмами. Никаких признаков собственной политический активности он не проявляет. Уже сформировано временное правительство, а будущий глава Украины как ни в чем не бывало ходит в редакцию и библиотеку. Там, за работой над статьёй о федерализме Костомарова, от библиотекаря Грушевский услышал о том, что «берут Кремль», после чего преспокойно направился обедать. Также сторонним наблюдателем он пересказывает восторги москвичей от того, что «осточертелых держиморд» на страже общественного порядка сменили «маленькие гимназистки».

И только вызов в полицейский участок, где засевший там революционный активист вернул Грушевскому паспорт, заставил Грушевского задуматься о возможности возвращения в Киев. Не до конца осознавая смысл происходящего, «наученный горьким опытом — пишет Грушевский — (…) я попросил написать в паспорте, что мне его возвратили в участке». «Это было первое конкретное завоевание революции — я стал легальным гражданином», — резюмирует он. Как видите, никаких усилий это «завоевание» Грушевскому не стоило. Он продолжал плыть по течению, подхваченный бурным революционным потоком, и никакого непреодолимого стремления вернуться на Украину не демонстрировал.

Не рвался на родину и Винниченко, озабоченный тем, как бы заполучить мандат представителя украинцев в Московском революционном комитете. Второе место в выделенной квоте предложили Грушевскому. В мемуарах он разразился тирадой о том, как без всякого энтузиазма воспринял эту винниченковскую идею, подчеркивая, между прочим, что её главным двигателем была «пани» Винниченко. Грушевский, по его словам, убеждал собравшихся не прельщаться масштабом событий русской революции, а как можно скорее перенести свою деятельность на Украину.

Правдивость этих слов ставит под сомнения предшествующая полнейшая политическая апатия Грушевского — за паспортом в участок он явился только после вызова! А если бы «молодой панок», взявший в свои руки установление революционной законности, не позаботился о вызове, то еще не известно когда бы Грушевский сам спохватился о судьбе документа, без которого не мог легально перемещаться по стране. И более того. Даже получив на руки паспорт, и самодельную расписку в том, что документ ему вернули именем революции, Грушевский не удовлетворился.

Свой «правовой статус» он решил лично уяснить у самого Керенского, который прибыл в Москву. От свежеиспеченного министра юстиции, историк ожидал получить ответ на вопрос, может ли он ехать в Киев, а если нет, что какие формальности еще следует соблюсти. Конечно же, это подавалось лишь как повод донести до новой власти насущные чаяния всего украинства. Однако этот замысел провалился. У Керенского не нашлось времени на заслуженного «борца с царизмом».

Но и на этом Михаил Сергеевич не остановился. Им было направлено личное письмо Керенскому, о чем публику известило краткое объявление в дружественной газете «Русская жизнь». В письме излагались насущные проблемы украинства: освобождение всех жертв режима, введение украинского языка в школе и органах власти. Почему Грушевский не решился на полноценное отрытое письмо, и понадеялся, что необходимую публичность обеспечит газетное объявление можно только догадываться.

«Почтовую квитанцию я старательно сохранил, — пишет предусмотрительный Грушевский, — как документ моего первого представления новым хозяевам России и Украины».

Послание, конечно же, осталось без ответа. Грушевский уверяет, что дело тут не в состоянии почты и даже не в степени занятости едва пришедших к власти «временных» министров, а в том, что Керенский и его соратники, уже не нуждаясь в ситуативном союзе с украинской национальной демократией, встали на великодержавные позиции. Довольно странный вывод, если учесть, что несколькими страницами выше Грушевский сам пишет, что Керенский приглашал его не как украинца, а как либерала, поэтому никаким союзном с национальным движением их общение конечно же не было. Казалось бы, не дождавшись ответа можно было бы, наконец, отбыть в Киев, где к тому времени уже находились жена и дочь историка, но тут у Грушевского разболелись зубы…

А в Киеве его уже ждали. И отнюдь не только родные.

«Примерно» с понедельника 6 (19) марта, т.е. через 3 дня после окончательного падения монархии и 2 дня после создания в Киеве Украинской Центральной Рады, Грушевский стал получать телеграммы с призывом вернуться на Украину. Телеграмм было много, они всё приходили и приходили с непонятных Грушевскому адресов и содержали туманные формулировками о том, что его уже заждались семья и некие неопределенные «граждане».

Что же Грушевский? Сперва он «далёк был от мысли на такие неясные намёки срываться с места».

Для сравнения: в эти же самые дни Ленин в Швейцарии одно за другим пишет свои «Письма из далека» — наставления по тактике большевиков в дни февральской революции, в которой большевики принимали живейшее участие. Через нейтральную Швецию он переправляет их в Петроград — в редакцию «Правды», издание которой уже наладили Каменев и Сталин, руководившие организацией беспорядков.

И только когда во всё новых и новых посланиях уже прямым текстом сообщалось, что Грушевский избран на руководящую должность в некоем революционном украинском органе, он, наконец, засобирался в дорогу и даже выхлопотал для себя проездные документы. И уже накануне отъезда (или даже после того) в Москву с явным опозданием пришла поздравительная телеграмма от киевского земства за подписью князя Куракина, в которой Грушевский именовался «борцом за волю и счастье Украинского народа».

С временной пломбой в зубе и проездным ордером в кармане в субботу 11 (24) марта Грушевский направился на вокзал.

В его багаже, помимо личных вещей, в Киев ехали и старопечатные книги, приобретенные у московского букиниста. С одной из них под подушкой «борец за волю и счастье» уснул на верхней полке небольшого купе I класса, погружаясь в приятные мысли о возвращении в Киев, воссоединении с семьёй и новых перспективах украинского движения.

По обыкновению рано проснувшись, историк вышел в туалет и, обнаружив ожидающую своей очереди женщину, направился в другой конец вагона, где было свободно. Едва он вернулся к себе, как из соседнего купе донеслись женские крики. Кричали по-румынски: «огонь! огонь!». Быстро одевшись, Грушевский выглянул в коридор и увидел, как из открытых дверей соседнего купе валит дым и вырываются языки пламени. В купе ехала румынская эмигрантка с ребенком и служанкой. Пока она спала, служанка поставила кружку с молоком для ребенка на горелку с сухим спиртом, а сама пошла в туалет, перед закрытыми дверями которого на нее и наткнулся проснувшийся Грушевский. Пока служанка (как потом выяснилась страдающая расстройством желудка) отсутствовала в купе, поезд дернулся, и горелка опрокинулась. Сперва занялся коврик на полу, а затем и нижняя полка.

Начался переполох, кто-то пытался тушить огонь, кто-то безуспешно искал «алярмовый» тормоз, а пламя разгоралось. Наконец поезд был остановлен. Грушевский набросил шубу, схватил попавшиеся под руки корзинку и коробку, пробился к выходу, выбросил вещи на снег и кинулся обратно, за остальным багажом. Уже и его купе было полно дыма и огня, опалившего роскошную окладистую бороду историка. Пришлось поворачивать назад. Так сгорели и его вещи — рукописи, книги, включая антикварные.

Румынскую пассажирку пришлось вытаскивать силой, она всё рвалась вырвать из огня деньги и драгоценности, видимо, немалые. Когда пассажиры-погорельцы шли по снегу к соседнему вагону, послышались выстрелы — это рвались патроны в багаже офицеров-фронтовиков, брошенном в догорающих купе. Вагон тем временем отцепили, он выгорел дотла. Весь символизм этого эпизода Грушевский оценил уже позднее, когда всего через год пламя, стрельба и гибель имущества стала повседневностью охваченного гражданской войной юга России. Пожар в поезде по дороге в Киев стал, по словам Грушевского, «деликатным намеком» на то, что всех ожидало вскоре.

Из-за этой истории поезд, на котором ехал Грушевский, прибыл в Киев с большим опозданием. Там ему готовили торжественную встречу на вокзале, чуть ли не с конной процессией. Однако, когда стало известно, что лидер украинского движения прибудет глубокой ночью, то сперва разошлись соратники, а потом и родные. Уехал и специально оставленный шофёр. Даже извозчиков не осталось. Оставив на вокзале спасенные пожитки, по мокрому снегу без калош, которые сгорели, в полном одиночестве Грушевский побрёл по ночным улицам домой.

Его соратник Дмитрий Дорошенко, готовивший торжественную встречу, так вспоминал эти события: «С вокзала домой путешествовать Михаилу Сергеевичу пришлось пешком, в пальто, надетом на белье, и ночных туфлях. Таким скромным оказался приезд в Киев человека, которому вскоре пришлось сыграть такую значительную роль в случившемся в Киеве и во всей Украине».

Так и просится сравнение этой умилительной сцены, и её навязчивых библейских коннотаций (вход «украинского пророка» в «Иерусалим на Днепре»), со сценой возвращения Ленина из Швейцарии. Через несколько недель после приезда Грушевского в Киев на Финляндском вокзале Петрограда Ленина встречала толпа, почетный караул, оркестр с Марсельезой и, наконец, броневик, на котором революционный вождь укатил в партийный штаб, расположившийся в особняке Кшесинской.

Думаю, что из этого сравнения, как и из всего изложенного выше, станут понятны многие последующие действия и поступки Михаила Грушевского, и более того — судьба всего украинского национального проекта, в лидеры которого почтенного историка вынес мутный поток русской революции.

Источник

Tags: ретроперемога, русская правда
Subscribe
promo peremogi октябрь 17, 12:58 279
Buy for 400 tokens
Я сделала стенограмму интервью политолога Александра Кочеткова каналу "Укрлайф ТВ". Беседа с Людмилой Немырей продолжалась час, но я записала только самые интересные 30 минут. Вообще текст, конечно, очень пятничный. Потому что взвизгивать от смеха или ужаса на работе не очень удобно. Если…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment