Белоусов Валерий Иванович (holera_ham) wrote in peremogi,
Белоусов Валерий Иванович
holera_ham
peremogi

Categories:

Мученик- житомирец за Веру Православную


Епископ Бежецкий
Фото: Orthodox3/commons.wikimedia.org

В июньский полдень 1910 года гул над Торговицей стоял небывалый.
Но могучие стены Преображенского собора, стоявшего через сквер от площади, не пропускали гам уличной суеты. Там, у святой Анастасии Римлянки, два молодых бурсака стояли на коленях и горячо молились, чтобы Бог дал им ума и крепости для дальнейшего священнического служения.

Аркадий с другом Сашей Лукашевичем остались в соборе тайком и так увлеклись молитвой, что позабыли о торжественной выпускной речи в этот день. Просто в один момент глаза Лукашевича выпучились, точно он увидел призрака, потом он резко повернулся на Аркадия — и оба без слов ринулись из собора на Илларионовскую улицу, к семинарии.

В зал вбежали к финальным словам оратора: «Некоторые утверждают, что они, будучи неверующими, оказываются лучшими христианами, чем официальные последователи Церкви. Это излюбленное самооправдание людей нашего времени, — речь держал епископ Фаддей. — И нередко теперь вместо знамения креста Христова водружают знамя насилия. А начинается все с прекраснодушных социалистических идей. Мы же не будем смущаться при виде зла, но выступим на борьбу с ним, имея в себе радость Христову».

Его пламенная речь переливалась через кафедру, окутывала огнем студентов, так что Остальский с Лукашевичем, хоть и зацепили ее лишь краем, стояли у колонны открыв рты.

Они понимали, что по России бродит какая-то трясучая холера. И среди своих же сокурсников не раз слышали о грядущих страстно ожидаемых переменах. А третьего дня какой-то убогий калека с паперти, прося подаяние, почему-то сказал им: «Скоро вас всех постригут. Ножиком по горлышку. Люди так говорят».

Но окончание Волынской семинарии открывало перед ними другие перспективы и соответствующие хлопоты. Надо было думать о рукоположении в священство, искать себе место для служения, а стало быть, думать о женитьбе или о монашестве.

На этом дорожки двух семинарских друзей разошлись. В июле 1911 года Аркадий женился на восемнадцатилетней Ларисе Гапанович. Но уже через пару дней после свадьбы уехал из дома с миссией. Ему надо было общаться со штундистами и «хлыстами», встречаться с их общинами и вести беседы, чтобы обратить их к православию. На Юго-Западе России сектантского народу было пруд пруди, миссионеров категорически не хватало.

Вместе с женой он в 1914 перебрался в Галицию, чтобы миссионерствовать на захваченных у австрийцев территориях. Несколько месяцев ездил по местным деревням и проповедовал, многие верили ему, но боялись вот так, в один миг перейти из униатской церкви в православную. У этих страхов были основания. Летом 1915 года русские войска вынуждены были покинуть эти места. С ними, опасаясь возвращения австрийцев, в неизвестность ушло около 100 тысяч беженцев. Оставшееся население было подвергнуто репрессиям. За симпатии к России, по подозрению в переходах в православие австрийская власть покарала 10 процентов всех униатских священников.

Горести прифронтовой жизни не напугали отца Аркадия, и он решил остаться при армии. Это стоило ему дорого: супруга Лариса не захотела делить с ним участь кочевника и уехала к себе на Волынь.

На лихую беду подкидывали проблем еще и большевики, которые своей агитацией разлагали армию изнутри и настраивали солдат против офицеров и полковых священников. Отцу Аркадию пришлось взяться за свою альтернативную программу христианско-демократической партии. Но этому замыслу не суждено было сбыться. После Октябрьского переворота все надежды февральских революционеров вместе с идеей христианской партии были разрушены.

Крепче других держались братства. Особенно много их было на юго-западе Российской империи. В одном из них оказался и отец Аркадий. Владимиро-Васильевское братство в Житомире после революции сильно сократило свою благотворительную деятельность, закрыли швейные мастерские и столовую для заводских рабочих, перестали снимать квартиры для беженцев и оказывать материальную помощь нуждающимся, при этом братчики оставались чуть ли не последним оплотом практического осуществления христианства в регионе. Священник Остальский стал проповедником этого братства.

Через некоторое время его проповеди стали весьма популярны в городе, о нем даже написали в местных газетах. И, подумав, он создал свое благотворительное Свято-Николаевское братство. С одной стороны, это был ответ священника на призыв патриарха Тихона Беллавина, который видел, как уничтожается церковь, и разослал письмо с просьбой всем верующим объединяться в союзы. С другой стороны, Остальский хотел утешить горожан, ведь только за несколько лет Гражданской войны власть в Житомире сменилась 14 раз! От этой смуты в первую очередь страдало мирное население.
В 1919 году большевики особенно лютовали на Волыни. В один день в Житомире расстреляли 66 человек, причем многих из них предварительно пытали, разбивали головы и сдирали кожу. Среди убитых были два священника. Уходя, красные взяли заложников, в том числе председательницу Красного Креста Наталью Оржевскую и ее племянницу княгиню Наталью Шаховскую, братчиц Свято-Николаевского братства. Несколько месяцев их держали в московском концлагере, потом отпустили, но в Житомир они смогли вернуться только в 1925 году. Через девять лет их снова арестовали. Следы обеих оборвались где-то в Казахстане.

Несмотря на прямые репрессии, отец Аркадий продолжал заниматься своим христианским делом. Братчики помогали больным, хоронили сирот и одиноких. Иногда они пытались помочь и самому Остальскому — правда, мало что из этого получалось. Однажды зимой, видя его легкую одежду, они сшили ему шубу. Дважды в храме его видели в ней, а потом она исчезла.

— Где шуба? — поинтересовалась мать священника Софья Павловна.

— В алтаре висит, кажется, — небрежно ответил отец Аркадий.

Через некоторое время алтарники храма, зная, что шубы там нет, снова задали настоятелю тот же вопрос. Смущаясь, он ответил:

— Висит… там, где нужно.

Оказалось, что он отдал ее вдове, у которой от туберкулеза умирали двое детей. Так же он поступил со своими сапогами, обменяв их на лапти какого-то бедняка по дороге из Житомира в Киев, чтобы тот мог согреться. Однажды он отдал даже свои штаны, оставшись в белье, а чтобы не срамиться, зашил впереди полы подрясника. Когда же к нему обратились погорельцы, он долго ходил по дому, думая, чем бы он мог им помочь, и, зайдя в комнату матери, увидел ковер.

— Это наш ковер? — спросил он.

— Наш, — ответила Софья Павловна. Но, быстро сообразив, к чему он клонит, продолжила: — Наш, но не твой.

Впервые отца Аркадия арестовали 6 мая 1922 года. Тогда страну накрыл сильный голод. Он прошелся по югу России и Поволжью. Патриарх Тихон описывал это так: «Жилища обезлюдели, селения превратились в кладбища непогребенных мертвецов. По дорогам и оврагам находят десятки умерших голодных. Матери бросают своих детей на мороз». Он призывал верующих оказывать помощь голодающим, но только не за счет богослужебных ценностей.

В то же время Троцкий предложил товарищу Калинину выступить с интервью, в котором следовало заявить, что «изъятие ценностей ни в коем случае не является борьбой с религией» и сама инициатива возникла у «крестьян голодающих губерний, широких беспартийных масс и красноармейцев».

А Ленин параллельно писал Молотову из Петрограда: «Именно сейчас, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией… Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать». Это письмо было написано через месяц после того, как советская власть выпустила декрет об изъятии церковных ценностей.

Понятное дело, что епископы и священники оказались в крайне затруднительном положении. С одной стороны, в храмы вламываются вооруженные солдаты, власть требует сдавать все, опираясь на воззвание предстоятеля церкви, а с другой — им известно, что на самом деле сказал патриарх Тихон.

Отец Аркадий поступил просто: он собрал в храме братчиков и прочитал им оригинал письма. Больше того, он прямо указал на лживость позиции большевиков и выразил сомнение, что изъятые ценности действительно пойдут на помощь голодающим.

Его арестовали сразу после службы, на выходе из храма. Прихожане попытались отбить своего батюшку, но чекисты ружьями оттеснили их и пообещали пристрелить всякого, кто будет сопротивляться.

На первом допросе в ЧК было много формальных вопросов.

— Почему вы не явились по повестке в ГПУ? — спросил скучающий уполномоченный Петр Ломовских.

— Потому что мне ее принесли в полночь. Я посылал передать утром, что прийти не смогу.

— Приходилось ли вам выступать с амвона по поводу изъятия церковных ценностей?

— По долгу священства я прочитал в церкви послание патриарха Тихона.

— Каково ваше личное убеждение по этому вопросу?

— Все имущество церковное — имущество бедных. Это правило нашего братства.

К тюрьме, где содержался священник, потекли караваны с едой и письмами. Сытыми оказались и конвой, и соседи Остальского по камере. На стол чекистам легли коллективные письма за подписью рабочих завода «Сельмаш», государственного лесопильного завода и прочих работяг.

Но это не помогло. Месяц священника допрашивали, потом дело передали в суд. Процесс был открытым, судьи выслушали множество свидетелей, которые наперебой рассказывали о самых лучших качествах отца Аркадия, газетчики публиковали новости с процесса в житомирской прессе, но молодой прокурор только свирепел и утверждал, что принципы и убеждения Остальского противоречат идеям советской власти.

На последнем заседании, в конце июня, суд, посовещавшись, стал долго и монотонно зачитывать приговор. Утомившись от нудного чтения, священник заснул. Его разбудил конвоир:

— Эй! Просыпайся, святой отец! Тебя приговорили к смерти.

— Ну что ж, — ответил Остальский перекрестясь, — благодарю Бога за все. Для меня и смерть — приобретение.

За сопротивление советской власти и возбуждение толпы его действительно приговорили к расстрелу. Но в связи с тем, что «благодаря выдержанности соответствующих органов рабоче-крестьянской власти удалось избежать кровопролития», приговор смягчили и заменили на пять лет заключения в доме принудительных работ. Вместе с Остальским осудили нескольких братчиков и местного епископа владыку Аверкия, которого ввиду тяжелой болезни (тифа) оставили на свободе.

Когда Остальский освободился, в Житомире уже вошел в силу церковный раскол. Священники, которых склонили к сотрудничеству в ЧК, примыкали к так называемой обновленческой церкви. В 1925 году Остальский со своей мамой (к тому времени они уже приняли постриг в монашество) переехал в Москву, где его рукоположили в епископы и отправили на Полтаву вместо арестованного епископа Василия Зеленцова (убит в 1930 году). Владыка Аркадий сразу понял, что едет на расстрельное место.

Прибыв в Полтаву, некоторое время он разъезжал по приходам в темных очках и строгом пальто, предъявляя документы о том, что он новый епископ, только при личной встрече со священниками и прихожанами. Епископу Аркадию было ясно, что борьба против расколов означает для него прямую борьбу с НКВД. Поэтому он старался на службах появляться неожиданно, чтобы вдохновить верующих, а потом так же внезапно исчезал. С духовенством же он активно общался по переписке. На случай неожиданной смерти в голенище сапога он носил свою фотографию, чтобы его могли опознать.

В одно из своих путешествий он оказался в Ленинграде и признался местному митрополиту Серафиму Чичагову (расстрелян в 1937 году в Бутове), что хочет явиться на Лубянку в центральное ГПУ, чтобы там пересмотрели его дело, так как никакой вины он за собой не находил, а реальный срок отсидел. Как его ни отговаривали, он все же осуществил задуманное.

Когда он заявился на Лубянку, местные чекисты сперва ничего не поняли и даже крайне удивились его заявлению. Владыка пояснил, что он поражен в правах и никак не может найти себе место для служения, пока это не согласует начальник 6-го (церковного) отдела ОГПУ товарищ Тучков. Встречи с ним и запросил епископ Аркадий. Его арестовали не сразу. Продержав под стражей неделю, разобравшись, что к чему, 15 мая 1928 года Остальскому вручили ордер на повторный арест, допросили и бросили в Бутырскую тюрьму.

Его обвинили в написании и распространении «резкого антисоветского документа», который владыка действительно написал в виде частного письма. За это ему оформили путевку в лагерь на Соловки — пять лет. Там его определили на общие работы.

В лагере оказался один из раскольников, Стефан Орлик, которого Остальский обличал в свое время, будучи миссионером на Волыни. В поисках расположения начальства Орлик написал донос на епископа Аркадия — дескать, тот тайно служит в лагере с монахами и проповедует против советской власти. Рассмотрев дело, по той же 58-й политической статье епископу дали пять лет заключения дополнительно.

После приговора Остальского на некоторое время перевели в штрафную зону архипелага — на Секирку. Не каждый попавший туда мог дожить до утра. Кого-то сажали наверх сидеть на жердочках, так чтобы ноги не касались земли. Шевелиться и разговаривать нельзя — могут отправить в карцер, стрельнуть или привязать к бревну и столкнуть с Секирной горы по лестнице. От онемения и усталости люди падали. А те, что спали внизу, ложились на холодный пол слоями, чтобы как-то согреться. Ночью менялись, но просыпались уже не все. Трупы стаскивали к стене, а поутру выносили вон.

Владыка Аркадий пережил Секирку и даже, отсидев отмеренный срок, смог вернуться с Соловецкого лагеря на архипелаг. Это было зимой 1937 года.

Говорят, ему предложили остаться в лагере на должности кассира и даже прекратить преследование, но он отказался.

В тот год он очень спешил. Кочуя из города в город, епископ Аркадий объезжал своих знакомых, друзей и родственников тех людей, с кем сидел на Соловках. Чтобы как-то определить Остальского с местом служения, его назначили епископом Бежецким в Тверской епархии. Но к своим обязанностям на новом месте служения он приступить не успел.
В конце июля 1937 года был издан приказ «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов».

Постановление об аресте и расстреле Остальского было готово уже в августе, но так как владыка проживал не в Москве, а в Калуге, арестовать его смогли только 21 сентября в поезде.

Во время допросов в уже знакомой ему Бутырской тюрьме он сказал, что не хочет больше управлять епархией, но был бы рад служить рядовым священником, а хоть бы и сторожем при храме - согласно свидетельским показаниям, епископ Аркадий заявлял, что он много пострадал в лагере и хотел бы потрудиться, чтобы укрепить православную церковь, «разъясняя верующим смысл происходящих событий в жизни русского народа».

«Я не верю, что Россия сошла со сцены. Нет, она жива. Да и смерть — это вор, она берет не свое. Смерть — это всего лишь дверь» — так говорил владыка незадолго до ареста.

Как бы то ни было, в канун нового, 1938 года епископа Аркадия Остальского убили недалеко от поселка Бутово. В тот морозный день с ним были расстреляны еще 246 человек.

В 2000 году его причислили к лику святых. День его памяти — это день расстрела, 29 декабря.
Текст: Андрей Васенев
Tags: исторические документы, русская правда
Subscribe
promo peremogi март 16, 2017 23:21 19
Buy for 400 tokens
Сейчас, когда адекватно-умеренным украинцам припекло дупу, они начинают голосить, и у кого-то могут возникнуть сомнения на тему "Украинцы прозревают", "Украинцы задумались", и тому подобное. Считая подобные заблуждения вредными и опасными, привожу старый, но ничуть не…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments