vadim_1963 (vadim_1963) wrote in peremogi,
vadim_1963
vadim_1963
peremogi

То, что, слава Богу, миновало Россию – воплотилось на Киевском майдане.

То, что, слава Богу, миновало Россию – воплотилось на Киевском майдане.
(Описание «альтернативной истории» в романе Вячеслава Рыбакова «Гравилет Цесаревич». Роман был написан в 1993 году. Слава Богу, с тех пор Россия отошла чуть дальше от этой пропасти... Но, к сожалению, некоторые описания снова актуальны сейчас, в 2014-м году, спустя 21 год после публикации романа - на майдане в городе Киеве, и во всём происходящем сейчас на Украине. Ребятам, кто «внутри ситуации» на Украине - особенно желательно было бы почитать).

«Гравилет Цесаревич»


ЭПИЛОГ

Сегодня мой восьмой "а" состоял из пяти человек. Три девочки и два мальчика.
Маша Мякишева, красавица, национальная гордость Вырицы. Последние месяцы она щеголяла в совершенно умопомрачительной паре - брючки полная ф_и_р_м_а_, курточка всегда застегнута в обтяжечку; все знали, что она не потратила ни копейки. На игривые вопросы о происхождении пары Маша, скромно улыбаясь, отвечала: "Нашла". Действительно, она нашла ее в августе на пляже - какая-то дура-питерчанка, из последних полоумных дачников, не знающих, какой год на дворе, решила искупаться в романтическом одиночестве, понимаете ли, в рассветной дымке... Маша стала примерять штанцы, а дуру, когда та чересчур развонялась, в сердцах утопила; томик Чейза, лежавший под курточкой, махнула в Павловске на пару гигиенических тампонов, а шмотки взяла себе.
Таня Коковцева, самый веселый человек в классе. Я подсмотрел не так давно, на последней контрольной по алгебре она выведывала у соседей, сколько будет пятью семь, и никак не верила, что целых тридцать пять.
Только осведомившись у третьего - вернее, у четвертого, потому что третий сам засомневался и, проявив редкую в наше время порядочность, не взял на себя ответственность подсказывать - она, покачивая головой с удивлением, записала в тетрадку результат. Но зато три аборта перенесла, похоже, безо всякого вреда для здоровья. Очень надежный товарищ.
Стелла Ешко - ничего не могу о ней сказать, просто ничего. Я не слышал от нее ни единого слова. По-моему, она дебилка, дитя алкогольного зачатия. Из класса в класс ее переводят, выставляя в ведомостях ровную, гомогенную, так сказать, вереницу троек. Не двойки же ставить; куда ее потом с двойками девать? Как, впрочем, и с тройками? Какая разница? Ну, и братья Гусевы. Серьезные бойцы. Один из них - не помню уже, который - в прошлом году на урок пришел с "макаровым".
Я открыл было рот, но Веня Гусев, развалившийся за первым столом левой колонки - руки локтями на стол позади, ноги, одна над другой, выставлены в проход между столами, куртка расстегнута и расперта мощной грудью - лениво опередил меня.
- Мы, Альсан Петрович, пришли сказать, что больше не намеренны посещать ваши уроки.
Я помедлил. Потом сел за учительский свой стол и сказал:
- Хорошо, ребята. Давайте мне тогда дневники, я сразу выставлю четвертные тройки, и покончим с этим.
- Какой вы персик, - сказала Таня. - Можно, я вас поцелую?
- Чуть позже, - ответил я. - Делу минута, потехе час - но минута будет первой.
Судя по всему, они были приятно удивлены моей сговорчивостью. Похоже, они готовились к серьезной баталии.
Я выставил тройки, перенес их в классный журнал. Таня, честная девочка, забирая у меня дневник, наклонилась, дружелюбно прижалась бюстиком к моему плечу и с оттягом чмокнула в щеку.
- Только помаду сотрите потом, - сказала она, возвращаясь на свое место.
- Пусть пока живет, - ответил я. - Мне так больше нравится.
Они стали не спеша собираться. Котя Гусев закинул на плечо ремень своей потертой цилиндрической "Пумы".
- Погодите минутку, ребята, - сказал я. - Теперь, когда все формальности улажены, и вы не можете ожидать никакого подвоха с моей стороны, я просто хочу спросить: почему?
- Ой, да на кой ляд нам... - начал было Котя, но Веня оборвал брата.
- Погоди, Котька, жопа ты или мужик, - проговорил он. - Человеческий же разговор шкраб предлагает.
- Он снова сел. Тогда сели и остальные.
- Кто-то из великих, кто именно, вам лучше знать, сказал: история учит лишь тому, что ничему не учит. Мы склонны полагать это утверждение истинным. Особенно для этой сраной страны, в которой учителя истории и прочих научных коммунизмов из поколения в поколение получали зарплату исключительно за то, что ничего не знали, ничего не умели и только насиловали детям мозги ахинеей.
- Закосили извилину! - подтвердил Котя.
- Единственную? - спросил я.
Маша, самая умная, поняла и хихикнула.
Я обвел их взглядом. Что оставалось отвечать? Он был прав и не прав.
Я мог бы сказать, что история учит многим верным вещам тех, кто способен учиться; например, что происходящего сейчас любой ценой нельзя было допускать, ведь это происходило и прежде, и всегда кончалось одинаково - именно вопиющая неграмотность политиков, сопоставимая, пожалуй, лишь с их самомнением "Я-то умнее тех, кто был прежде", развязывает им их шкодливые руки. Но для пятнадцатилетних происходящее последние пять-семь лет было единственной известной формой бытия, плохо-бедно они приспособились к ней; разрушь эту приспособленность, и они, молоденькие, погибнут. Я мог бы написать на доске самые элементарные формулы, описывающие динамику социальной энтропии, и они доказали бы, как дважды два: чем малочисленнее социум, тем меньше у него вариантов развития и тем, следовательно, меньше шансов выжить - но ребята плохо помнят, сколько будет дважды два. И я спросил только:
- Чему вы хотите учиться?
- Рукопашному бою, - тут же начал загибать пальцы Веня. - Это мы делаем, но нужно больше. Вот, недавно афганца одного припитомили, он нас дрессирует...
Ты сказал. Не "учит", не "натаскивает", не "тренирует" - "дрессирует". Ох, история. Кто сказал "Ты сказал "?
- Стрельбе, - загнул второй палец Веня, - это тоже пытаемся, но катастрофически боеприпасов не хватает.
- Взрывное дело надо поднимать, - подал голос Котя.
- Оральный секс освоить как следует, - озабоченно сказала Коковцева.
Котя усмехнулся и со снисходительным превосходством проговорил: - Тебе бы, Татка, все ебаться.
Она коротко обернувшись к нему, сверкнула победоносной улыбкой.
- Алгебра нужна, к сожалению, - сказала Мякишева, а то в духанах любая тварь обсчитает - пернуть не успеешь.
- Да, пожалуй, - задумчиво согласился Веня.
- И ты думаешь, этого достаточно для жизни? - спросил я.
- Для жизни вот как раз это и нужно.
- Этого достаточно для смерти, Веня, - сказал я. - Только для смерти.
Сначала, возможно, не твоей. Потом, все равно, раньше или позже, - твоей.
Этого достаточно только для кратковременного выживания.
- Научный коммунизм это все, Альсан Петрович, - ответил Веня. - На самом деле все просто. Кто выживет - тот и живет. Другого способа жить еще никто не придумал.
Он встал, и сразу, с грохотом отодвигая стулья, поднялись все. Как настоящий лидер, он пропустил всех остальных вперед, а когда кое-как приспособленная под класс комната опустела, снова глянул на меня и ободряюще улыбнулся.
- Вы не огорчайтесь, Альсан Петрович, - сказал он. - Мы лично вас даже уважаем. Но от предмета вашего блевать охота. Раньше хоть раз в генсека установки менялись, а теперь вообще - каждый свое долбит. И ведь всем ясно давно, что других несет по кочкам, потому что для себя, любимого, место чистит. Вон, при Мишке Сталина как несли. Сказали народу долгожданную правду ! И чего вышло? Опять за того же Сталина люди мрут.
Батя мой летом пошел на демонстрацию за этот сраный СССР - так приложили ему демократизатором по шее неловко, тут же откинул копыта, только и успел сказать: дескать, флаг наш красный подними повыше, пусть видят... А кто видит, зачем - хрен его знает. Может, богу на небесах расскажет, да и то вряд ли.
Он еще потоптался у двери - поразительно, но он мне сочувствовал! Замечательный мальчик все-таки растет.
- До свидания, - сказал он.
- До свидания, Веня, - с симпатией сказал я. - Если в будущей четверти передумаете - я, как юный пионер, всегда готов.
- Да что вы, Льсан Петрович! Зимой тут такое начнется! - и вышел.
Это, судя по всему, была правда. Заломив руки за спину, я неторопливо подошел к окну. В сером свете хмурого позднего утра сквозь голые ветви берез со второго этажа отчетливо просматривалась свинцовая полоса Ореджа и работающие люди на нашем берегу. Картина отчетливо напоминала знакомые по хроникальным фильмам кадры самоотверженного труда советских тыловых женщин в сорок первом году. Рвы, надолбы, огневые точки...
В течение лета железные когорты совхоза "Ленсоветовский", усиленные двумя десятками чеченских киллеров-профессионалов, которых директор колхоза снял в так называемом Санкт-Петербурге, пообещав отдать подконтрольным Чечне перекупщикам весь урожай совхозной капусты, теснили и теснили наших гвардейцев, пока те не откатились до реки. Велика Россия, а отступать дальше некуда - вот он, поселок, родные дома за спиной. Но ясно было, что, как только Оредж покроется льдом, ленсоветовцы попытаются форсировать рубеж.
Сначала сладкопевец Горбачев во время первого карабахского толчка вместо того, чтобы стараться защитить тех, кто, вне зависимости от политической ориентации, нуждался в защите, начал игру, рассчитывая, будто эта кость в горле двух стран заставит их вечно обращаться к Москве, как к арбитру - и тем продемонстрировал, что центр, начавши терять смысл с удалением пугалища войны, окончательно выродился, и кто смел - тот и съел.
Потом стало ясно, что государство ни в малейшей степени не отвечает за своих налогоплательщиков, а следовательно - политически не существует, заботясь только о себе, как распоследний ларьковый спекулянт, и предоставляя остальным спасаться кто как может; это называлось долгожданным предоставлением экономической самостоятельности. Потом, пока Борька, подсаживая Мишку, умолял всех брать столько суверенитета, сколько они смогут, окончательно лопнула экономика, и оказалось, получить нечто необходимое тебе можно только выменяв это на нечто, необходимое другим; а для такого фронтового "махания не глядя" как минимум, нужно чем-то обладать. А наикратчайший путь к полному обладанию тем, что есть у тебя под руками, уже был указан - самоопределение вплоть до полного отделения.
А когда все разом хапнули, что успели, с инфантильно садистским злорадством стараясь еще побольнее ущучить соседей и продемонстрировать свою для них необходимость: А ну-ка, попробуйте обойтись без нашей картошки ! А вот попляшите-ка без бензина! Хрен вам на рыло, а не крепежный лес, если будете плохо себя вести! Севастополь строили запорожские казаки, и баста! - на всех уровнях начался, раскручиваясь день ото дня все свирепей, нескончаемый, чисто империалистический передел мира.
История...
Ежась и слегка даже постукивая зубами от сырого пронизывающего ветра, я пошел домой. Явно собирался снег. Да он уж ложился сколько раз и снова таял. Грязь, грязь, грязь...
И дома было не согреться. Разве что допить сэкономленные позавчера полтораста грамм суррогатной ларьковой водки.
Медленно расхаживая взад-вперед по комнатушке и глядя на вздутые, отвалившиеся по углам обои, я потягивал из стакана. Жидкость была сладковатой и тошнотворной. И совсем не согревала.
Слишком уж пусто было дома. Сын, солдатик-первогодок, прошлой осенью погиб в Угличе, когда партия имени царевича Дмитрия провозгласила столицизацию города и попыталась поднять путч; бывший инструктор ярославского горкома Роберт Нечипоренко, ныне президент Ярославской области, относящийся ко всем проявлениям национализма и сепаратизма на своей территории резко отрицательно, решительнейшим образом потопил путч в крови, первым эшелоном бросив на убой салажат. А жена ушла еще четыре года назад. Когда у нее обнаружили трихомонады, она заявила, что это я ее наградил; бог его знает, в то лето я действительно потрахивал скучавшую здесь вдвоем с сыном, шахматным вундеркиндом, интеллигентную безмужнюю дачницу, как-то так получилось, но вообще-то, когда я сходил к врачу, с великим трудом не облевав от разговоров дожидавшихся приема юношей и девушек, у меня ничего не нашли - однако я покорно жрал трихопол, от которого почему-то зверски хотелось спать, и жена тоже вроде подлечилась, но через три месяца все, кроме дачницы, повторилось; тут уж она, сказав мне все, что говорят в таких случаях, собрала мои манатки и выперла с квартиры...
Тогда и пропали все бумажки, относящиеся к последней научной работе, которую я пытался вести, - впопыхах я их не забрал, потом, надеясь, что все как-то войдет в колею и давая супруге время опамятоваться, не спешил приходить за ними. Мне, самонадеянному дураку, казалось, что пока там сохраняется что-то мое, хоть папка, хоть помазок для бритья, не все нити порваны, а когда я решил, что выждал достаточно, оказалось, там уже другой мужик и все мои останки давно выброшены... Хотя громко сказано: научная работа. Не для науки - просто для себя пытался ответить на годами мучавший меня вопрос: почему более-менее ровно шедшее в направлении общей гуманизации развитие Европы и России вдруг в семидесятые годы прошлого века резко переломилось, начав давать все более уродливые всплески жестокости, которые и увенчались затем войной, а из-за нее - Октябрем, а из-за него - рейхом, а из-за него - термоядерным противостоянием и так далее? Даже войны стали вестись совсем иначе, даже политические убийства стали иными - не за что-то конкретное, а из общих, из принципиальных соображений, не в живого человека стреляем, а в символ того или этого...
Словно дьявол сорвался с цепи.
То ли именно тогда нашли друг друга, как два оголенных провода, надуманное, умозрительное насилие из теоретических марксистских книжек и практическое, сладострастное насилие полууголовников, полупсихов - нашли и начали искрить, поджигая все кругом? То ли в связи с развитием демократий именно тогда впервые в истории социально значимыми стали широкие массы низов, рост значимости которых явно опережал рост их культуры; почувствовав свой новый вес, они, в отличие от прежних времен, перестали стараться подражать элите и подвергли основные ее ценности осмеянию и старательному выкорчевыванию из собственного сознания, а среди этих ценностей были такие веками культивировавшиеся понятия, как честь и уважение к противнику... Не знаю. Ответов были десятки и ни одного.
История...
В дверь уверенно постучали. Не допив, я поставил стакан на стол и пошел открывать.
Там стояли двое крепких мужчин в куртках металлистов и с прическами панков.
Внутри у меня все оборвалось. И, очень глупо, - стало до слез жалко недопитой водки.
Но допьют уже они.
- Господин Трубников? - сухо и очень корректно спросил один из метанков.
- Да, это я, - безжизненно подтвердил я. Второй метанк хохотнул: - Был Трубников, а стал Трупников ! Первый не обратил на него внимания. Отодвинув меня, они вошли. Первый завозился у себя в карманах; второй крендебобелем прошелся по моей каморке. Срисовал стакан; взял, поболтал, принюхался брезгливо и одним махом опрокинул в рот. Первый и на это не обратил никакого внимания. Он наконец добыл свой блокнот и перелистнул несколько страниц.
- На уроках вы несколько раз утверждали, что в осуществлении октябрьского переворота одна тысяча девятьсот семнадцатого года помимо евреев, грузин и латышей участвовали и отдельные представители русской нации?
- Да, - сказал я. - Это исторический факт.
Он сокрушенно покачал головой. Плюнул на палец и пролистнул еще страницу. Они листались не вбок, а вверх.
- Вы выражали так же сомнение в возможности построения справедливого общественного устройства в одной, отдельно взятой Вырице?
Так открещиваться от большевиков и так повторять самые дикие из их околесиц...
- Выражал, - как Джордано Бруно, подтвердил я.
Он запихнул блокнот обратно в карман и сделал рукою безнадежный жест: дескать, раз так, то ничего не попишешь.
- Вы посягаете на главные святыни народа, - проговорил он с мягкой укоризной. - Вы подрываете его веру во врожденную доброту русского национального характера и его уверенность в завтрашнем дне. Вам придется поехать с нами.
Мы вышли из дома. Из окон глазели, некоторые даже плющили носы об стекла. Молодая мама, указывая на меня пальцем, что-то горячо втолковывала сразу забывшему о своем игрушечном паровозике пацаненку: мол будешь плохо себя вести, с тобой случится то же самое. Подошли к грузовику. Димка блаженно курил, сидя на подножке; завидев нас, он отвернулся и, стараясь не глядеть на меня, встал, отщелкнул окурок и полез в кабину.
- В кузов, - негромко скомандовал первый метанк.
В кузове мы разместились со вторым - тем, который шутил. Первый сел к Димке, в кабину.
Истошно завывая от натуги, грузовик заколотился по разъезженной колее, расплескивая фонтаны грязи и едва не опрокидываясь на особенно норовистых ухабах. На повороте щедро окатили тетку Авдотью, которая, надрываясь, волокла по кочковатой раскисшей обочине полную денег садовую тележку - судя по направлению, шла в булочную, совершенно зря шла. Жижи смачными коровьими лепехами пошмякалась на беспорядочно наваленные друг на друга пачки купюр.
- Авдотья! - крикнул я, полурупором приставив одну ладонь ко рту. - Хлеб уж часа полтора как кончился ! Она всплеснула руками, и будто подрубленная, села наземь.
Приехали на двор за большой свинофермой, и я понял, что надежды нет.
Остановились. Я подошел к краю кузова, ухватился было за борт, но шутник негромко позвал сзади: - Эй! Я отпустил борт и распрямился, обернувшись к нему. Он, усмехнувшись, вломил мне в рыло. Вверх тормашками я вывалился через борт кузова и на секунду, видимо, потерял сознание от удара затылком.
Очухался. Завозился, попытался перевернуться на живот. Получилось.
Плюясь кровью, начал было вставать на четвереньки; руки скользили в ледяной грязи. Отчетливо помню, как грязь выдавливалась между растопыренными пальцами. Все плыло и качалось. Тут прилетело под ребра.
Ботинком, наверное. Свет погас, и воздух в мире опять на какое-то мгновение кончился. А когда я вновь смог дышать и видеть, они уже уминали меня в мешок. Не сказав ни слова, даже не рукоприкладствуя больше, они утопили меня в выгребной яме.
И, уже задохнувшись в кромешной тесноте мешковины, залитый хлынувшей внутрь поганой жижей, я понял наконец, почему мир, где я прожил без малого полвека, при всех режимах и женщинах был мне чужим.

Читать роман целиком можно здесь:
http://rybakov-vyacheslav.viv.ru/cont/gravilet/1.html
Там совсем другая атмосфера в целом, вот краткая аннотация:
Остросюжетный, но глубоко психологичный роман с детективной фабулой, формально принадлежащей к жанру альтернативной истории; одновременно и утопия, и антиутопия. Действие происходит в наши дни, но в мире, где не было ни франко-прусской войны, ни русско-японской войны, ни революций, ни мировых войн XX века. Россия — плюралистическая монархия. Главный герой — полковник госбезопасности России князь Трубецкой, по вероисповеданию — коммунист. Расследуя по личному поручению государя загадочную катастрофу, произошедшую с гравилетом наследника русского престола — наследник по работе был руководителем русской частью российско-американской программы подготовки экспедиции на Марс — Трубецкой обнаруживает наш мир, искусственно созданный в подземном бункере в конце шестидесятых годов прошлого века несколькими фанатиками с целью выведения новой, суперагрессивной породы людей. Но у большинства людей реального мира есть в этом жутком бункере, отравленном повышающим агрессивность наркотиком, духовные двойники — в частности, Трубецкой находит своего, скромного школьного учителя Трубникова — которые не так уж плохи, просто очень несчастны...
Subscribe
promo peremogi март 14, 2017 12:58 15
Buy for 400 tokens
Н. С. Трубецкой - К украинской проблеме (Париж, 1927). (фрагмент статьи) Беспристрастно взвешивая шансы, приходим к заключению, что насколько…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments